Прошло восемь лет. Все живо. И даже сейчас, когда я набираю этот текст, у меня вспотели ладони. И снова хочется Карагандинского портвейна.
"Хороши лыжи у Саши..."

..................
Новенький.


Открываю глаза. Темнота. Как же так, я же присел еще днём, на минутку? И свет не включишь. Это очень страшно когда нет света. Впрочем его нет уже второй месяц и мы, как-то привыкли. Ходят в темноте тихие силуэты - это десятилетний Сережка Феттер, это неугомонный двенадцатилетний Женька Чечен, вот Артём, а вон вислоносый, бородатый силуэт моего друга и соратника Сашки Мельника прошел. Он несёт на кухню чайник, полный холодной воды. В темноте, наступающей зимой уже в шесть вечера, очень тяжело сохранить душевное равновесие. Я присел отдохнуть и незаметно уснул в холодной квартире, когда засыпал еще были сумерки. Сколько я проспал, час? Два?
Встаю со старого дивана, который служит мне и постелью и даже учительской кафедрой - я "преподаю" пацанам чтение и основы поведения в человеческом обществе 90-стых и иду за ним.
Мне двадцать семь лет. Уже второй год я живу в этом сюрреалистическом мире, в мире голода, холодной зимы, случайных подработок и тихих, неясных силуэтов, когда стемнеет. Сурова и долга, Карагандинская зима. Летом было легче - поезда которые надо было разгружать приходили чаще, с этого мы с Сашкой и живем, да и солнце светило дольше. И потом - нам помогала церковь, Сашка там свой человек, он, хотя и костерит их непотребно, всё таки человек организовавший детский приют и от его заунывных требований не так легко отмахнуться - выбил он прошлым летом из них 20 кг гречневой крупы и вопрос провизии был решен до самой осени.
Но сейчас - начало зимы. Поезда ходят реже и церковь, вместо крупы, прислала нам в приют мешок детской одежды - тоже очень не плохо, но чем прикажете кормить?
На кухне, освещая наши лица сиреневыми лепестками пламени, зажигается комфорка.
Сейчас мы будем пить чай. Чай заварен хлебными корками - минимализм и практичность - выпил хлебный чай и полужидкую тюрю можно выскрести из стакана ложкой и сьесть. Вот и ужин. Немного лука и одна буханка квёлого, плохо пропеченного бурого теста, кое-как слепленного в форму буханки, в день.
Сегодня нас, вместе с пацанами, пятеро. Разделим хлеб.
Беспризорники тихи, не очень хочется шуметь в темноте.
Стук в дверь, условный, два коротких, три с паузой - свои.
Открываю дверь в тёмном коридоре.
- Ааа! Дядя Макс! Я Димку привёл!
На пороге стоит Кочан, большеголовый, быстроглазый мальчишка, он держит за руку новенького, я его еще не знаю.
Новичку лет шесть, не больше. Одет в серую курточку, на лице, маленький смешной, совершенно круглый нос. Сколько их уже было, они приходят, поедят, Сашка снабдит их одеждой, отмоет в тазу и большинство снова растворяется в бесконечных коридорах Карагандинских улиц. Кто-то становится нашим постоянным посетителем, кто-то исчезает. Часто навсегда. Не удержать.
Жизнь беспризорника отнюдь не такова, какой её часто представляют, да, это и грязь и холод и неизбежное насилие но большинство детей такой жизнью довольны - свобода манкая штука, не надо в школу ходить, на хлеб подадут, особенно если тебе еще нет 14 лет, переночевать можно и в подьезде, стянув все половики от дверей в одну кучу.
Свобода, да. Как перевести свободу "не делать того что не хочется" в "делать то, что хочу"? - задача...
Новенький молчит. Он новенький во всех смыслах, видимо недавно стал уличником, впрочем, что можно успеть за шесть лет.
- Заходите, будем пить чай.
Меня оттесняет бормочущий Сашка.
- Макс, какой чай, сан-обработка сперва, сколько тебя учить.
Кочан уже скачет возле стола, хлопая по башкам своих однокашников, уже копошашихся в своих кружках как воробьи залезшие в вафельные стаканчики, а новенький...
Что-то с ним не так. Ни бойкости бывалого уличника ни смущения новичка.
В нём нет даже робости, скорее полная покорность. Берешь за руку - бери, ведешь в ванную - веди, раздевать будете - мне всё равно...
Сашка зажигает свечку, (на последней разгрузке вагонов мы спиздили ящик свечей - бог простит, магазин не разорится, а нам необходимо), шумит набираемая в кастрюлю вода, ставится на огонь...
Сашка возится с новичком, из ванной стук ковша о доски и плеск разливаемой воды. Нет обычного визга отмываемого беспризорника, нет даже его хихиканья и протестов по поводу мыла, хозяйственного - хорошо что есть хоть оно, последний месяц мы мыли пацанов средством для мытья посуды, Сережка Феттер принес, оно нас долго выручало, пока пацаны его не выпили, разболтав с водой, оно, блин, головокружительно пахло мандаринами...
Сашка осматривает одежду мальчишки, что-то тут же выкидывает за дверь, дорога ему в мусоропровод, выдает новенькому новый свитр.
Тот не реагирует. Никак. Обычно пацаны либо радуются обновке, либо активно протестуют - "Дядя Макс, иди на хуй, да я! В этой куртке! Знаешь где был! Куда! В мусорку??? Нееееет!"
А этот другой. Забрал большой палец руки в рот и смотрит в одну точку.
- Сашка, может он больной?
- Может быть но мне кажется это другое.
Наконец новенький, ведомый Сашкой за уже чистую руку, входит в кухню. Пацаны осматривают его типичным взглядом, каким встречает уличная шарага бродяг новеньких, взгляд не доброжелательный но и не злой, быстрый, из под век. Происходит оценка потенциального члена - на что годиться, что с него можно поиметь.
Кто-то хихикнул, кто-то нахмурился.
Новенький явно никуда не годен. Во первых - мал, только обуза, во вторых - тихоня.
- Садись, как тебя зовут?
- Его зовут Дима! Я его на трубах вчера нашел! Он из приюта удрал!
- Кочан, заткнись. Как он мог удрать с приюта, посмотри на него, ему в детсад ходить надо... Как тебя зовут?
- Говорю же - Дима!
- Кочан, я не с тобой разговариваю... Ты убежал из приюта?
Новенький молчит. Сосёт большой палец руки. Глаза как пластмассовые пуговицы.
Вынимаю его руку изо рта. Пожалуйста - опустил, стоит так.
- Макс, оставь его пока...
Сашка подносит к мальчишке свечу, осматривая его голову, нет, все цело, вшей вроде тоже нет.
Мальчишка молчит, покорно наклоняя голову.
Сашка, окончив осмотр, собирается задуть свечу, надо экономить, свет добывается газовой конфоркой, задуть с первого раза не получается, набирает воздух.
- Оставьте...
Это говорит новенький. Голос хрипловатый, срывающийся, как у человека который не говорил очень долго.
Сашка снова ставит горящую свечу на стол.
- Пацаны, поели - кентуйте от сюда.
- А чего-о-о!
- Кентуйте, иначе будем опять учится.
- Аааа!!! Дядя Макс, второй раз! Всё, нас нет.
Хватают куртки и шапки и на улицу, не удержишь. Поели, погрелись, чего еще надо... эх...
Новенький залезает на стул и снова - руку в рот, и неподвижность, только глаза теперь смотрят на огонёк свечи, не отрываясь и помоему даже не моргая...
Выходим из кухни и мы. В стеклянной ветрине двери, отражается маленькая, стриженная голова мальчишки и огонек свечи.
- Сашка, что с ним?
Друг мой только усмехается.
- Всё ясно. Знаешь, сколько их было, за пять лет-то. Он может ничего не рассказывать, я знаю уже. Родители или алкаши или пропали, бегал по улице, судя по одежде не меньше недели но и не больше, заловили менты, в распределиловку и отправили в городской приют. Там его старшаки, как новенького, оприходовали и сами же и выкинули, куда ему, самому убежать.
- Ты же мыл его...
- Нет, оно может и не быть видно. Просто в рот писек натолкали и всё, чаще всего это происходит именно так.
- Поэтому он и руку так держит...
- Наверняка.
- Макс, ему надо отсидеться, не спрашивай его ни о чем.
Заходим в кухню. Новенький сидит в той же позе, свеча оплывает...
Мы с Сашкой, молча, садимся возле. И тоже смотрим на огонёк свечки, он живой, чистый, трепешущий. Как маленькое, светящееся знамя.
Ему всё нипочем.
Смотри на свечу, пацан. Пусть сгорит всё. И всё пройдет. Ведь надо жить. Обязательно надо. У Сережки Феттера после такого вот... вылезли волосы, даже на бровях. Год прошел, а он всё еще не отошел - лицо как замороженное. С Женькой Чеченом было проще, тому всё нипочем. "Вырасту - убью" и всё, колбасит дальше. Разные дети. Разные люди. И только улица, жизнь бродячего пацана, для всех одинакова.
- Он... Я... хочу кушать.
Сашка молча достает три луковицы, ставит на огонь сковорду, будем жарить лук, все равно больше ничего нет, впрочем открыты ночные ларьки.
- Сашка, я сейчас, хлеба возьму...


Выхожу в темный коридор, беру по дороге мешок с одеждой пацана, надев перчатки, без этого нельзя. Вши у меня уже были, еле вывел. Ничего, Сашка и чесотку хватал.
Возвращаюсь с хлебом под мышкой. В руке еще бутылка самого дешевого, суррогатного портвейна "Три семерки" - "Юпи со спиртом" как мы его называем. Эта бутылка - роскошь, стоит как две буханки хлеба но я не могу...
Сашка, за пять лет, привык. Привык к приходившим из ниоткуда пацанам и уходящим в никуда. К зверской жестокости детей. К тому, что он, еще недавно, успешный коммерсант средней руки, владелец двух отделов в ЦУМ-е по продаже дисков и техники, стал бродягой, ради того чтобы жить вот так. Его знают все - и менты и городские власти и главное- уличники.
Для ментов он придурок и возможность попользоваться - чем по улице за бродягами гонять, лучше к Сашке наведаться, пацанов - как стадо овец, за шкирки и в машину, для властей Сашка надоедливый блаженный. А для пацанов...
Для пацанов он "Мельник" - перевалочный пункт, санитар и возможность согреться и утихомирить скрип пустых желудков. Большим для них, он не стал. Не получилось.
И у меня... тоже. Правда учу их читать, воплями, лишеньями ужина но вобщем тоже не стал для них особым авторитетом, для бродячьего пацана их и вовсе нет, правда вот имя на второй год заработал - "Дядя Макс" Вот, вобщем, и всё.
... Захожу в кухню. Кладу снедь на стол. Тарелка жаренного лука на столе, не тронута. Новенький всё так же смотрит на свечу, Сашка подремывает, кивая вислым, унылым носом, поправляю ему длинные волосы, того гляди подпалит.
- А... Макс, это ты...
- Я хлеба принес и этого... да.
- Тьфу. Вот и отправляй тебя за хлебом. Ты сопьешься так.
- Не получится, я не настолько богат.
Тихо смеемся.
Режу хлеб, всовываю кусок в руку мальчишки. Он машинально жуёт. Зубы у него чистые - значит стал беспризорником совсем недавно. Свеча скоро догорит, что будет делать тогда? Осталось пять свечек, до конца месяца еще десять дней.
- Я хочу спать...
Сашка берет мальчишку за руку и уводит. Я остаюсь на кухне. Портвейна открыть, чтоли...
Возвращается Сашка.
- Спит уже.
- Отошел?
- Да как так скажешь...
- Пора и нам, что свечи палить.
Стук в дверь! Не условный!
- Блядь, Макс, это менты опять...
- Поздно уже, куда, час ночи.
Открываем дверь. На пороге... На пороге главная сука Ментовской города Караганды - Михальский, даже имя изменять не буду, сука ты был, есть и сдохнешь ей. Может прочтешь.
Молодой пацан, не больше двадцати четырех, пьяный, наглый и всесильный своими погонами и кокардой на зимней шапке. Не охота ему по зимним улицам рыскать - к нам за добычей идёт. Отчитается, план выполнит.
Стоит, качается...
- Э-э-эй, лохи, пацаны есть?
- Нету.
- Бля, пиздить буду.
- Нас нельзя пиздить, у меня дядя прокурор.
Прокурор города мой однофамилец, кошу под опустившегося родственника, не больно то верят но проверять боятся...
- Та... блять, в рот я вас всех... я зайду посмотрю, найду - обоих пиздить будем...
Сашка идет за ним. Я - на кухню, беру с полки книгу ( ей оказывается "Азбука")
и сажусь перед свечой. Михальский вламывается в кухню.
Я удивленно поднимаю глаза.
- Свечу дай, там у вас темно, блядь, как всегда.
- Ты не видишь, я читаю!
- Что???
- Читаю я. Нельзя? Или ты в спальне заблудишься?
- Ладно, урод, я сказал, найду, вызову машину - всех погрузим...
- Договорились...
Михальский снова исчезает в темноте коридора.
Да, мент в Караганде, в девяностые был царь и бог. Особенно если ты бродяга.
Вчитываюсь в текст Азбуки, он до сих пор стоит у меня перед глазами, аршинными буквами:
"Хороши лыжи у Саши, хороши и у Сережи..."
Жду торжествующего вопля Михальского. Но его нет или...
Стук шагов.
- Ладно, лохи, может позже зайду...
Стук закрываемой двери.
В кухню входит Сашка.
- Ыыыы?
Сашка садиться напротив меня, чешет бороду.
- Слушай, Макс, всё это здорово конечно но я одного не понимаю, где ребенок?
- Гра-ха-ха! Не может быть!
- Видишь - может.
- Пошли искать?
Берем свечу, идем в спальню. В колыщащемся пламени свечи, видно напряжённое Сашкино лицо. Да куда пацану дется...
Открываем дверь.
Выпотрошенный шкаф, одежда на полу, а ребенок...
Вот он. Спит в кровати, разметался на простыне. Смотрю на его лицо, сопит круглая носопырка, уставше но ровно сопит. Ну и слава богу.
Молча возвращаемся на кухню. Я гашу свечу, зажигаем газ. В странном, голубоватом свете, колышутся тени и знакомые предметы словно проснувшись, начинают жить своей жизнью.
- Как он его не нашел?
- Слушай, этот мудак пьяный, в темноте, первым делом полез искать пацанов в шкаф, как всегда, потом встал на четвереньки и полез под кровати, а кровать... На кровать даже не посмотрел!!! Аха-ха!!!
- Помнишь как Шарапов сказал : "Глаз, от долгого наблюдения, замыливается..."
- Точно!
- Сашка... давай дернем по стаканчику, я устал за сегодня...
- А давай! За Михальского!
- Да, пусть сдохнет!
- С богом!
И я снова зажег свечу. Пусть горит. Светит. Греет...

К утру, новенького не нашли и мы. Он видимо встал, пока мы с Сашкой спали, оделся в новое и ушел, не закрыв дверь. Взял со стола недоеденный вчера ломтик хлеба.
Больше мы никогда его не видели.


.